Меню

Халат мамы был задран



Когда в понедельник моя мама отлучилась в магазин и в аптеку, ко мне заглянула наша

Представляю ВАМ четыре рассказа, которые я встретил в интернете. Они мне понравились и я их оформил с картинками. Авторы рассказов неизвестны.

Воспоминания Романа-1

У моей мамы была подруга тётя Лена, у неё дочь на год младше меня, с редким для девчонок той поры именем — Ксения. Позже её стали звать Ксанка (наверно, по аналогии с фильмом «Неуловимые мстители»). Когда я уже заканчивал 6-й класс, в мае месяце мать предложила мне съездить с ночёвкой на дачу к дяде Вите (это друг тёти Лены, она к тому времени была разведена).
«Будут ещё Ксанка и Кешка, дяди Вити сын, ты его пока не знаешь, но он хороший парень». Мы поехали. Кешка и впрямь оказался неплохим парнем, он всю дорогу в электричке нас с Ксанкой веселил. Такой белобрысый, веснушчатый, типично русский парнишка, он заканчивал 5-й класс.
Дача была на водохранилище. Вода была ещё прохладная. Но Кешка, как парень отчаянный, полез купаться. Разделся, и я увидел, что у него белые трусы, обычные мужские сатиновые, но белые. Это мне понравилось. Ксанка — та раздевшись до женской маечки и малиновых панталон, просто походила по щиколотку в воде.

Меня в этот день купаться и плавать не потянуло, хотя я вообще это дело любил, а мама мне ещё в поезде сказала, что она, на всякий случай захватила мои плавки. Толи мне вода в водохранилище показалась грязноватой (я-то в течение учебного года ходил в бассейн «Москва», привык там к чистоте), толи ещё что.
Спать нас троих поместили в одной комнате, когда мы разделись, я был в обычных мужских чёрных трусах и майке, и Ксанка сказала мне, что я трусо-майка. «Но ты ведь тоже трусо-майка, — возражаю я. «Нет, я шёлко-майка».

(У неё были шёлковые панталоны-трусы синего цвета). «А Кешка тогда кто?» «Он белотрус». Кешка, как человек закалённый, майку свою снял. «Я белотрус, но я не трус», — подытожил наш друг.
«Может быть, он хочет сказать, что я трус, купаться испугался?» — подумалось мне, но скоро мы все трое заснули.
Тут нужно сделать отступление. В 5-м классе я ещё регулярно носил тёплые панталоны. И что интересно: мама ни разу не предложила мне надеть под них тёмные мужские — чувство стиля ей не изменяло.

В 6-м мне панталоны надели, по-моему, только один раз, когда было уж очень холодно. Просто трусов у меня было много — вот одни из них: светло-голубые трикотажные (наверно, они всё же были женскими, но на мне сидели хорошо), по форме напоминали плавки, но не такие узкие. «Вот в этих я бы искупался», — подумал я почти сквозь сон.
На следующий день мама снова спросила меня, буду ли я купаться.
«Если будешь, плавки надень здесь» — и показала из сумки. мои любимые светло-голубые. «Буду», — ответил я, стараясь особо не выказывать восторг. Я зашёл в отдельную комнату чтобы переодеться, через некоторое время туда постучали. «Входите, уже можно», — сказал я.
Вошли Ксанка и Кешка. «Смотрите, я теперь плавко-майка!»
Когда я разделся на водохранилище, Ксанка с Кешкой подошли ко мне и сказали: «Вообще-то ты не плавко-майка, а трико-майка, но это ничего. » Мы с Кешкой по-настоящему искупались, а девочка снова помочила ноги в воде. Она была в темно синих панталонах и в майке. Сказала, что мама ей не разрешила купаться, так как у нее болит низ живота.


Следующая поездка на эту дачу была в том же году в конце июля. Тоже на два дня с ночёвкой. На этот раз понаехало много народу, и все с детьми. Кешка и Ксанка были (они там уже жили некоторое время). Купались, конечно. На этот раз у меня и у Кешки были обычные мужские плавки, у Ксанки обычный купальник.
К вечеру взрослые взяли вина, гитару и отправились куда-то в лес. «Сейчас разведут костёр, выпьют и будут петь песни Окуджавы», — откомментировала Ксанка.
На самой даче ситуация сложилась такая: другие дети были младше нас троих, за ними надзирали две бабуси. Нам же было разрешено погулять по дачному посёлку. Кешка говорил, у него там есть какие-то друзья. С собой у нас был один велосипед, Кешка и Ксанка по очереди садились на него, я же за 6-й класс вырос почти до 1 м 70 см, мне на таком ездить было уже не удобно. На мне были шорты, у Кешки засученные до колен джинсы, Ксанка в платье и с голыми ногами. Потом Кешка вдруг объявил, что сейчас мы отправимся в соседний дом отдыха, где можно будет бесплатно посмотреть фильм. «Там сегодня «Таинственный монах», — сказал он, — они сейчас фильмы показывают на открытой сцене, а у нас будет отличный наблюдательный пункт». «Что же ты сразу не сказал, куда идём? Я же не взяла свои «смотрелки», — сказала Ксанка с велосипеда. «Ой, извини, не учёл. Я тебе привезу твои очёчки, на велосипеде сгоняю быстро. Ты скажи, где они лежат».
«Да ты их не найдёшь», — ответила Ксанка и быстро укатила на велике.
«Зря я ей велодран свой отдал», — покачал головой Кешка. «Думаешь, сломает его?» — не понял я. «Нет, обратно приедет в брюках, или в шортах, или хотя бы тренировочные под платье подденет, вот увидишь». Подозрения не оправдались, догнала нас Ксанка — очки взяла, но не переоделась. Вообще лето в том году стояло жаркое, даже к вечеру практически не похолодало.
Мы добрались до места, действительно, рядом с территорией дома отдыха как нарочно на пригорке росло дерево, на которое было легко забраться и хорошо сидеть. Когда Ксанка залезала, она вовсю показала нам с Кешкой свои голубые с манжетами панталоны-трусы (я их немного видел, когда она ехала на велосипеде), да и сидя на дереве, не очень их от нас скрывала.

Фильм «Таинственный монах» нам нравился, правда, все трое мы его уже видели, поэтому смотрели не очень пристально, между делом болтали.
Когда нам прежние позы надоели, пересели по-другому, я оказался рядом с Ксанкой, и наши голые ляжки соприкоснулись.
Я ощутил такой приятный холодок. Мое настроение, и без того неплохое, ещё более улучшилось. Не знаю, что там чувствовала Ксанка, но ей это тоже по-моему нравилось.

Воспоминания Романа-2

Женские панталоны и трусы я люблю с детства, с детского сада. В то время мальчики в основном носили чёрные и тёмно-синие, девочки — светлые, из более мягкого материала. Мне покупали и те, и другие.

Читайте также:  Как правильно выбрать размер кожаной юбки

Потом я пошел в школу. Я не признавался, что люблю носить девчачьи панталоны, иногда только осторожно намекал маме, что лучше купить мягкие, так как мужские где-то врезаются и натирают (я был немного полным).

Когда я учился в 3-м классе, со мной произошло следующее. Вообще-то в детстве я болел редко, простужался в основном весной и осенью. Вот и в ту холодную осень я вроде немного простыл. Вечером родители прикладывали руку к голове — нет ли температуры?

Но утром я встал бодрым и пошёл в школу. Когда шёл из школы, почувствовал, что хочу писать. Причём желание не усиливалось и не пропадало. Едва зашёл домой и снял верхнюю одежду, сразу – в туалет. Это была суббота, поэтому мама была дома. -А что ты сразу в туалет пошёл? – спросила она. Я в это время уже снимал школьную форму. Мама провела рукой по моим треникам — они были до колен мокрыми. -У тебя цистит. Вроде добежал, а моча уже в штанах. Сейчас штаны и трусы снимай, ляжешь, погреешься. Зря мы тебя отправили в школу, — сказала мама и пошла стелить постель. Потом приходила врач, мне дали какие-то порошки, и в воскресенье я чувствовал себя получше. Но посреди следующей ночи я проснулся оттого, что подо мной мокро. Лужа была небольшая, только под попкой.

Пришлось будить родителей. Меня успокоили, перестелили кровать, дали другие трусы, но утром подо мной была такая же лужица. Мы жили тогда ещё в коммунальной квартире.

Когда в понедельник моя мама отлучилась в магазин и в аптеку, ко мне заглянула наша

соседка Аня, девочка-школьница, но старше меня. — Обсикался ты у нас сегодня, да? –

Сочувственно спросила она, — тебе надо тёплые штанишки носить. Взяла подняла подол юбки – вот такие – смеясь сказала и показала мне свои голубые панталоны. Я был

Источник

Артур Халатов — Мама

Слушать Артур Халатов — Мама

Слушайте Мама — Артур Халатов на Яндекс.Музыке

Текст Артур Халатов — Мама

Женщин прекрасных не мало,
добрых, красивых и нежных,
Но будет единственной мама,
кто, словом и взглядом утешит.
Скитание в жизни суровой,
она как маяк неизменный,
Встречай меня мама у дома,
куда я вернусь непременно.

Мама, мамочка – мамуля,
Я скучаю по тебе.
Мама, мамочка – мамуля,
Всех дороже на земле.
Долго были мы в разлуке,
И замучила тоска.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.

Бывало, друзья предавали,
любимые прочь уходили,
Когда мои песни молчали,
и слёзы скупые струились.
Я знал, что ты ждёшь меня мама,
что чувства твои неизменны,
Душа твоя – тихая гавань,
куда я вернусь непременно.

Мама, мамочка – мамуля,
Я скучаю по тебе.
Мама, мамочка – мамуля,
Всех дороже на земле.
Долго были мы в разлуке,
И замучила тоска.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.

Мама, мамочка – мамуля,
Я скучаю по тебе.
Мама, мамочка – мамуля,
Всех дороже на земле.
Долго были мы в разлуке,
И замучила тоска.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.
Мама, мамочка – мамуля,
Незаменимая моя.

Источник

Когда надевает мама наряд. Стихи к празднику

Олег Бундур «Стихи о маме»

КАКАЯ МАМА

Когда надевает мама наряд,
В шкафу под чехол повешенный,
Папа бывает ужасно рад:
— Ты просто шикарная женщина!

Когда одета мама в халат
И что-то в кастрюле помешивает,
Папа заходит и снова рад:
— Ты очень уютная женщина!

Когда мы на пляже и мама идёт
Вдоль моря галькой прибрежною,
Папа смотрит, разинув рот:
— Ты просто богиня – не женщина!

Мне кажется: маму хоть в куртку одень
С каким-то малярным запахом,
Папа будет смотреть каждый день

И восторгаться заново!

МАМА В КОМАНДИРОВКЕ

Как тянется время
И долго, и грустно,
И в доме без мамы
И тихо, и пусто.

Наверно, и маме
Тоскливо без нас,
Наверно, и маме
Не спится сейчас

И думает мама:
«Ну, как там у них?
Теперь ни за что
Не оставлю одни».

Нам тоже не спится:
« Ну, как там она?
Теперь ни за что
Не уедет одна».

Если нужно просыпаться –
Я легко, вопросов нет!
Только буду натыкаться
На диван и на буфет,

Щёткой я почищу уши,
Мылом я полезу в нос…
Дорогая мама, слушай,
Вот теперь возник вопрос:

Нужен я тебе спросонку?
Что с меня, такого, взять?
Так зачем будить ребёнка?
Дайте мальчику поспать!

ЧЕМ ПАХНЕТ МАМА

По субботам духами
Пахнет мамин наряд,

Так идут они маме –
И духи, и театр.

В воскресенье – блинами,
Завтрак – вот он, готов!
Так подходит он маме,
Этот запах блинов.

В понедельник – делами
Сразу дом наш пропах,
Так подходит он маме –
Этот запах бумаг.

Но скажу, между нами,
По секрету скажу:
Я родной своей маме
Больше всех подхожу!

Информация об авторе

Олег Бундур — врач, детский писатель, поэт. Из современных поэтов у него наиболее полно, тонко и глубоко показаны отношения в семье. Это семья — где главное любовь, доверие и дружба.

Всё детство поэт провёл в Днепропетровской обл., Петропавловский р-н, с. Лозовая.

О. Бундур сейчас живет на Крайнем Севере, в маленьком городке Кандалакша, что на Кольском полуострове. Он проехал его почти весь по земле, обошёл на судне по Баренцеву и Белому морям.

Тэги: Когда надевает мама наряд. Стихи к

2013-03-02 17:36:04 — Галина Павловна Филимонова
Большое спасибо за стихи)))
2013-03-02 17:37:58 — Елена Павловна Горожанцева
Повернуть бы течение времени
И вернуться назад,в былое!
Сбросить с плеч всю тяжесть бремени
И начать всё с первого слова.

С первой ласки, как будто нечаянной,
Для кого то уже предназначенной.
И ещё никому не обещанной
Первой капли росы рассветной!

С первых вздохов,что слышишь рассеяно.
С первых взглядов,в глаза,без улыбки.
С первой песни из чьим то именем
И ещё не созревшей ошибки.

Повернуть бы течение времени
И вернуться назад, в былое!
Сбросить с плеч всю тяжесть бремени
И начать всю жизнь свою снова.
Татьяна Шевцова

2013-03-02 17:40:47 — Марина Алексеевна Ганилова
Галина Павловна, рада, что Вам понравились стихотворения. Мне тоже.

Вы можете нажать на это фото для перехода на его страницу

Елена Павловна, спасибо за стихи.

2013-03-02 17:45:58 — Ольга Александровна Костина

Вы можете нажать на это фото для перехода на его страницу

Прокомментируйте!

Выскажите Ваше мнение:


Вакансии для учителей

Источник

Халат мамы был задран

У мамы был лиловый халат. Он висел в большом полированном гардеробе. Но не в той половине, где были ящички, а в другой, которую запирали на ключ. А ту, в которой были ящички, не запирали. В ящичках лежали разные вещи — приятные и неприятные. Приятными, например, были мамины комбинации — голубая и белая. Они были тонкие и шелковистые, и я любила их мять и тискать — конечно, когда мамы не было дома. А неприятными были розовые теплые штаны, которые мама заставляла меня надевать в холодную погоду; они вечно вылезали из-под платья, как я их ни подтягивала. Штаны были китайские, то есть из страны драконов и вееров, и было непонятно, как эти праздничные китайцы могут шить такие гадкие, отравляющие людям существование вещи, как эти нахально-розовые штаны. И вообще в них было что-то смутно-неприличное. То ли цветом, то ли еще чем-то, они напоминали соседа по квартире Евгения Васильевича. Он был крупный, лысый, в полосатой пижаме и очень старый. Ему было уже целых сорок лет. Иногда к нему приходили гости: то Тоня, то Люба. По очереди. Вместе они никогда не приходили. Люба была высокая, с толстой белокурой косой вокруг головы, и обычно вечером она уходила. А Тоня была рыжая, со стрижкой, и всегда оставалась. И тогда ночью через стенку можно было слышать, как она стонет и вскрикивает. По всей видимости, ей снились страшные сны. Мне иногда тоже снились страшные сны. Например, однажды приснилось, что мы снова на даче в Жаворонках. И как будто хозяин, дядя Володя, сидит на крыльце и большим перочинным ножом точит красный карандаш, какой бывает только у докторов. А у ног его лежит Альма и обмахивается серым хвостом. «Альма, Альма», — говорю я и тихонько толкаю собаку в теплый бок. Я знаю, что теперь она должна перевернуться на спину и потянуться — и тогда ее можно будет потрепать по животу, где шерсть совсем не густая и сквозь нее просвечивает розоватая нежная кожа. И Альма будет урчать от удовольствия, как она это делает всегда, когда ее треплет по животу дядя Володя. Но Альма переворачиваться не хочет, и я подталкиваю ее настойчивее. И вдруг она вскакивает на ноги, нависает надо мной и рычит. И я с ужасом замечаю, что у нее, оказывается, есть два огромных желтых слюнявых клыка. Альма хватает меня за розовые штаны, поднимает на воздух и, делая огромные прыжки, бежит по саду. «Ха-ха-ха!» — хохочет дядя Володя, всплескивая карандашом и ножом, и изо рта у него тоже вылезает желтый клык. И вдруг я понимаю, что дядя Володя — это не дядя Володя и Альма — не Альма. И я отчаянно болтаю ногами, пытаясь зацепиться сандалиями за землю, но ноги мои до земли не достают, платье свешивается мне на голову — и собака мчит меня прямо в тот конец сада, где желтеет запасная калитка, которой обычно никто не пользуется. Калитка медленно начинает отворяться, за ней что-то щелкает — и женщина с черной косой наклоняется надо мной. «Что, что доченька?» — спрашивает она. «Я не тебя зову, — плачу я, — а маму». «Но ведь я же твоя мама». «А ты что думаешь, ты единственная мама на свете?» За окном что-то грохает, по потолку бегут тени. «Спи, спи, — маминым голосом уговаривает меня женщина с чужим лицом, — спи, мама с тобой». Но я уже точно знаю, что все они меня обманывают, и засыпать ни в коем случае нельзя.

Вообще сон — штука опасная: никогда не знаешь, что с тобой там могут сделать. Я бы вообще никогда не засыпала. Но сон всегда подкрадывается так незаметно, что подстеречь его приход никогда не удается. Не успеешь опомниться, как тебя уже заманили. А там можешь сколько угодно кричать, трясти головой и силиться раскрыть и без того широко раскрытые глаза. Сон не отпустит тебя, пока вдоволь не намучает, не натешится тобой. Но не засыпать тоже страшно. Страшно лежать одной в темноте. Родители спят в столовой — и то ли порознь, то ли вдвоем блуждают сейчас по комнатам и коридорам своих сновидений и не могут оттуда прийти к тебе на помощь. Страшно с открытыми глазами и страшно с закрытыми. Нет, я отнюдь не боюсь никаких серых волков, Карабасов-Барабасов и Бармалеев. Я боюсь самого страха — бесформенного, не имеющего ни лица, ни голоса и потому могущего принять любое обличие, совершенно непредсказуемое. Страх может притвориться лунным пятном на обоях и неожиданно соскользнуть на одеяло и стремительно поползти вверх по руке к заголившемуся плечу. Может скрипнуть на кухне дверью и в ту же секунду вкрадчиво мазнуть тебя по лицу чем-то мягким. Или зашуршать в дальнем углу комнаты, а потом замолчать и начать беззвучно к тебе приближаться. Страх может притвориться даже тобой самой. Если вытянуть руки вдоль одеяла и долго их рассматривать, то они вдруг становятся огромными. Тела своего, укрытого одеялом, я не вижу, но чувствую, что оно тоже многократно увеличилось в размерах. И я — уже не я, а некто или нечто гигантское, лишь притворяющееся мною.

Раньше я засыпала только при свете. Но поскольку теперь я уже взрослая, хожу в старшую группу детского сада и на следующий год мне в школу, то мама больше не разрешает мне зажигать ночник. «Может, тебе еще соску дать?» — спрашивает она и насмешливо смотрит на меня. Наверно, она меня ненавидит. Не может же она и вправду не знать, что когда человек остается один в темной комнате, то все предметы внезапно изменяют свою наружность, становятся совсем не тем, чем они были днем, и начинают подавать признаки жизни. И это гораздо страшнее, чем если бы в комнату вошли двадцать Бармалеев с пятьюдесятью Карабасами-Барабасами. Как выглядит Бармалей, знают все, а вот как выглядит страх. Страх не выглядит никак, и этим он и страшен. Но мама притворяется, что всего этого не знает, и каждый вечер со словами «взрослая девочка, стыдно!» решительно выключает свет и уходит. А мне не стыдно, мне страшно. Страшна темная комната и страшна мама, которая самым жестоким образом оставляет меня одну среди копошащегося во всех углах страха, а сама преспокойно уходит в столовую. Нет, она точно меня ненавидит. И наверное, она права. Какое иное чувство, кроме ненависти, могу вызывать я — маленькая, трусливая, беспомощная, да еще с вечно выползающими из-под платья постыдными розовыми штанами? У нее-то самой никогда ничего ниоткуда не выползает. Платья и юбки у нее длинные, ниже колен, а на меня вечно напяливают все короткое, да еще притворно говорят «ах, как красиво». Розовые штаны — это знак моего уродства, знак маминой ненависти ко мне, знак моей особенности и исключительности. Но я не хочу быть собой, я хочу быть мамой — в длинном, ниже колен, платье, с толстой черной косой, которую днем красиво укладывают вокруг головы, а на ночь распускают, расчесывают и снова заплетают. Мамой, которая вечером, вернувшись с работы, надевает длинный лиловый, до самого полу халат. Мамой, которая не боится темноты. А не собой — в короткой синей юбке, перешитой из папиных военных брюк, и с дурацким белым бантом-пропеллером на голове.

Когда изредка мне удается остаться дома одной, я открываю ключом вторую половину гардероба — не ту, в которой ящички, а ту, в которой мамин халат. Там висят еще другие вещи — мамины платья, папин парадный военный китель с золотыми подполковничьими погонами. Но главное — это халат, длинный, лиловый, неудержимо влекущий меня. Халат висит в гардеробе и медленно освобождается от мамы, от своей заполненностью ею. Он уже обрел свою собственную изначальную форму, но слабый, еле уловимый запах духов «Красная Москва» свидетельствует о том, что халат не вполне еще стал самим собой, он еще чуточку — мама. И это состояние халата и есть самое подходящее для того, чтобы примерить его на себя. Отринувший мамину форму, он послушно дает мне заполнить собой освободившееся место. Вкрадчивый запах духов переползает с прохладной ткани на меня, прилипает к коже — и я начинаю пахнуть мамой, тело мое, облеченное в этот дивный шуршащий халат, удлиняется — и я медленно перерождаюсь во что-то столь же дивное, пахнущее духами «Красная Москва», шуршащее и таинственное. Но смотреть в зеркало при этом нельзя, потому что грубым разглядыванием можно спугнуть чудо превращения. И потому я смотрюсь не в зеркало, а в блестящую лакированную гладь гардероба, откуда смутно маячит женская фигура в длинном — до полу — халате и с неясным расплывчатым лицом, которое, именно по причине его неопределенности, можно наделять любыми чертами. «Ведь взрослая уже девочка, как не стыдно бояться! — говорит стройная высокая фигура розовой тряпичной кукле в коротком платьице и с дурацким бантом-пропеллером на голове. — Может, тебе еще соску дать?» Кукла слабо подрагивает в руке у высокой фигуры и таращит глупые глаза. Гадкая розовая кукла с дурацким пропеллером на голове!

Пожалуй, страсть к превращениям была моей сильной страстью. И никакое мороженое, никакие конфеты и лимонады не доставляли мне того острого удовольствия, какое я получала от игры в другую внешность. А другая внешность, естественно, являлась и вместилищем другой сути. Изменять внешность можно не только при помощи переодевания. Я уже опытный и натренированный игрок, и мне зачастую достаточно только прикрыть глаза для того, чтобы начать преображаться от одного усилия мысли. Лучше всего это делать в те благоприятные периоды жизни, когда у тебя грипп или ангина. Тогда меня не водят в детский сад и можно сколько угодно лежать в постели и играть. Я закрываю глаза и играю в «другую девочку». У «другой девочки» все другое, чем у меня: зеленые глаза, светлые волосы и маленький аккуратный нос. Игру эту я придумала год назад, после того случая, когда я с ревом вбежала в квартиру и на вопрос перепуганной мамы, что случилось, прорыдала: «Сережа Филиппов сказал, что я армянка».

— Ну и что? — удивляется мама. — Что же тут обидного? И я тоже армянка.

— И папа. И бабушка твоя была армянка, и дедушка, и прабабушка.

— А почему же тогда другие не армяне, а только мы одни?

— Вот дурочка, — смееется мама, — кроме нас есть еще много армян: тетя Сэда, дядя Коля, тетя Шушаник, дядя Бабкен. Помнишь, тетя Сэда приезжала к нам из Еревана? С Эльвирочкой и Нонночкой? Ты еще, когда они собирали чемоданы перед отъездом, сказала мне: «Мама, смотри, как бы они у нас чего не украли». Между прочим, они обиделись. И как тебе только такое могло прийти в голову?

— Они очень черные были, — поясняю я.

— Но ты ведь тоже черная.

Я вздыхаю. Именно это-то обстоятельство меня и смущает.

Но мама то ли вправду меня не понимает, то ли опять притворяется. А чего же тут непонятного: все люди как люди, а мы, на тебе, армяне! Мало мне розовых штанов, а тут еще это! Опять я не как все.

Быть не как все — неуютно, но вместе с тем заманчиво, как, например, быть цирковым лилипутом. В соседнем четвертом подъезде живут трое таких лилипутов: две крохотные женщины с ярко накрашенными губами и высокими прическами «бабетта» и Толик. Толик маленький, ростом с четвероклассника, в неизменной серой береточке и с морщинистым личиком, на котором не растет ни единого волоска. И от этого лицо его кажется одновременно и гладким, как у мальчика, и морщинистым, как у старичка. Прямо волшебство какое-то! Недаром они цирковые артисты. Все трое лилипутов прямо-таки источают атмосферу праздника — она во всем: в ярких нарядах и щедро раскрашенных лицах крохотных женщин, в необычном мальчиково-старческом личике Толика. И когда они выходят на улицу, то все на них глазеют. Правда, похоже, что подобное повышенное внимание не радует их — они пересекают двор, ни на кого не глядя, со строгими отрешенными лицами. По всей видимости, быть не как все не так уж и приятно. И все-таки, до чего соблазнительно! К тому же, если только лишь ты «не как все», то это одно, а если и мама, и папа, и даже бабушка. И еще некоторые люди — тоже армяне, тетя Сэда, например. Что же, такое положение таит в себе определенные выгоды: ты одновременно и не похож на других и все-таки не один такой на свете.

— А Дуся? — уточняю я.

(Дуся — это моя няня. Правда, теперь, когда меня стали водить в садик, Дуся поступила на завод, но часто приходит к нам в гости).

— Дуся русская, из Рязани.

— Здесь Россия, мы в ней живем.

— Мы же в Москве живем!

— Москва в России и находится.

Разговор о Дусе наводит меня на другие размышления:

Источник

Об одежде просто © 2021
Внимание! Информация, опубликованная на сайте, носит исключительно ознакомительный характер и не является рекомендацией к применению.