Меню

Пикейные жилеты 12 стульев



Пикейные жилеты 12 стульев

Илья Ильф и Евгений Петров. Двенадцать стульев (1956г.)

МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА» 1987

Предисловие К. Симонова

Иллюстрация на фронтисписе Е. Шукаева

Текст печатается по изданию:

Ильф И. Петров Е. Двенадцать

стульев. Золотой теленок.-М.: Ху-

дожественная литература, 1956.

Первый роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать

стульев» вышел в свет в 1927 году. Через четыре года был

опубликован «Золотой теленок». Отошло в прошлое многое из того,

что осмеяно в этих романах, канули в небытие некоторые из

выведенных в них типов, но самые книги Ильфа и Петрова не

устарели и не утратили своей силы и прелести. Пользуясь

критической терминологией, о них можно сказать, что они прошли

проверку временем, а говоря проще-их по-прежнему читают и

Чтобы любить эти книги, у читателей есть достаточно

оснований. Прежде всего они написаны людьми, любившими все то,

что мы любим, и ненавидевшими все, что мы ненавидим, людьми,

глубоко верившими в победу светлого и разумного мира социализма

над уродливым и дряхлым миром капитализма. Кроме того, это

книги талантливые и, наконец, очень смешные,

Илья Ильф и Евгений Петров писали свой первый роман,

засиживаясь по вечерам в редакции газеты «Гудок», где они

работали в те годы в качестве литературных сотрудников в отделе

читательских писем, рабкоровских заметок и фельетонов. Их

литературный путь от построенных на безбрежном рабкоровском

материале сатирических заметок в «Гудке» к «Двенадцати стульям»

и «Золотому теленку» и от этих романов к сотрудничеству в

«Правде» в качестве авторов десятков фельетонов, блестящих по

форме и полновесных по силе наносимых ими ударов, -путь

естественный, целеустремленный. Что бы ни писали Ильф и Петров,

вся сила их сатирического дарования была отдана борьбе с

пережитками прошлого, борьбе с миром тупости, косности и

Чтобы написать такие романы, как «Двенадцать стульев» и

«Золотой теленок», нужно было обладать большим журналистским

опытом и хранить в памяти тысячи встреч, связанных с самой

разносторонней и кропотливой из всех редакционных работ — с

обработкой приходящих в редакцию писем. Содержание романов

Ильфа и Петрова не оставляет сомнений относительно того, чем

была продиктована для авторов внутренняя необходимость их

создания. Рабкоровские письма и заметки, жалобы читателей,

приходившие с редакционной почтой, обличали все злое, нелепое,

старорежимное, мещанское, пошлое и тупое, чего еще

предостаточно было в ту пору в окружающей жизни. За фактами

стояли живые носители зла с именами и фамилиями — и откровенно

ненавидящие советский строй «бывшие люди», и пытающиеся

пролезть в новый мир буржуазные прохвосты, и всякого рода

чинодралы, бюрократы и перерожденцы. Прямые и частые

столкновения со всей этой нечистью, вероятно, и побудили Ильфа

и Петрова попробовать свои силы в большой литературе и выразить

свои чувства и мысли не в коротких газетных заметках, а

основательно, со вкусом и, главное, с размахом. Эта

потребность, думается, появилась у авторов прежде, чем им

пришел на ум сюжет их первого романа, сюжет, о правомерности

которого немало спорили в критике.

Сюжет «Двенадцати стульев», конечно, не бесспорен хотя бы

уж потому, что он традиционен и весьма условен. Но авторы ни.

сколько и не стремились эту условность скрыть. История двух

жуликов, которые рыщут по стране в погоне за брильянтами,

зашитыми старорежимной дамой в обивку стула, была удобна прежде

всего потому, что она позволяла авторам непринужденно и

естественно переходить от одной встречи к другой и от другой к

третьей, почти в каждой из них острым сатирическим пером

расправляясь с проявлениями старого быта. Если бы роман писался

просто для того, чтобы поведать читателю историю погони за

брильянтами, а находка их двумя проходимцами представляла бы

собой счастливый конец, такая книга вряд ли пережила бы в

памяти читателей год своего появления в свет. Но сюжет в

«Двенадцати стульях», при всем его остроумии и тщательной

разработанности, всего лишь нить, скрепляющая сатирические

эпизоды, составляющие подлинную суть книги. Если же говорить о

счастливом конце, то как нам ни интересно узнать, чем

завершатся поиски Бендера и Воробьянинова, однако финал, при

котором брильянты мадам Петуховой попали бы в их руки,

воспринимался бы нами не как счастливый, а скорее как

несчастный. И наоборот, когда потерявший человеческое подобие,

перерезавший горла своему компаньону, бывший предводитель

дворянства Воробьянинов приходит к новому рабочему клубу и

узнает, что клуб построен на найденные стариком сторожем

брильянты, этот безусловно несчастный для обоих героев романа

конец ощущается читателями как счастливый, как закономерный и

даже как символический.

Действие «Двенадцати стульев» развертывается в том же 1927

году, в котором был написан роман. В богатой коллекции

отрицательных типов, выведенных в нем, можно найти персонажей с

особенно отчетливой печатью того времени. Но рядом с ними есть

и такие, которые дожили до наших дней, весьма мало изменившись

и самым фактом своего существования подтверждая, что пережитки

капитализма не так-то легко победить.

К первой категории принадлежат деятели «Меча и орала» —

начиная со злобствующего пустозвона и бездельника Полесова и

кончая председателем «Одесской бубличной артели» нэпманом

Источник

Пикейные жилеты 12 стульев

Глава пятнадцатая. Рога и копыта

Жил на свете частник бедный. Это был довольно богатый человек, владелец галантерейного магазина, расположенного наискось от кино «Капиталий». Он безмятежно торговал бельем, кружевными прошвами, галстуками, подвязками и другим мелким, но прибыльным товаром. Однажды вечером он вернулся домой с искаженным лицом. Молча он полез в буфет, достал оттуда цельную холодную курицу и, расхаживая по комнате, съел ее всю. Сделав это, он снова открыл буфет, вынул цельное кольцо краковской колбасы весом ровно в полкило, сел на стул и, остекленело глядя в одну точку, медленно сжевал все полкило. Когда он потянулся за крутыми яйцами, лежавшими на столе, жена испуганно спросила:

– Что случилось, Боря?

– Несчастье, – ответил он, запихивая в рот третье резиновое яйцо. – Меня ужасно обложили. Ты даже себе не можешь представить!

– Почему же ты так много ешь?

– Мне надо развлечься, – отвечал частник, – мне страшно.

И всю ночь частник ходил по своим комнатам, где одних шифоньеров было восемь штук, и ел. Он съел все, что было в доме. Ему было страшно.

На другой день он сдал полмагазина под торговлю писчебумажными принадлежностями. Теперь в одном окне магазина помещались галстуки и подтяжки, а в другом висел на двух веревочках огромный желтый карандаш.

Читайте также:  Фата для платья цвета айвори

Потом настали времена еще более лихие. В магазине появился третий совладелец. Это был часовых дел мастер, потеснивший карандаш в сторону и занявший половину окна бронзовыми часами с фигурой Психеи, но без минутной стрелки. И напротив бедного галантерейщика, который не переставал уже иронически улыбаться, сидел, кроме постылого карандашника, еще и часовщик с воткнутой в глаз черной лупой.

Еще дважды посетило галантерейщика горе- злосчастие. В магазин дополнительно въехали водопроводный мастер, который тотчас же зажег какой-то паяльный примус, и совсем уже странный купец, решивший, что именно в 1930 году от рождества Христова население Черноморска набросится на его товар – крахмальные воротнички.

И когда-то гордая, спокойная вывеска галантерейщика приобрела мерзкий вид:

Торговля галантерейными товарами
ГАЛАНТПРОМ
Б.Культуртригер

Починка разных часов
Павел Буре
Глазиус-Шенкер

КАНЦБУМ
Все для художника и совслужащего
Лев Соколовский

Ремонт труб, раковин и унитазов
М. Н. Титанюк

Специальность крахмальных воротничков из Ленинграда
Карл Укусинен

Покупатели и заказчики со страхом входили в некогда благоухавший магазин. Часовой мастер Глазиус-Шенкер, окруженный колесиками, пенсне и пружинами, сидел под часами, в числе коих были одни башенные. В магазине часто и резко звонили будильники. В глубине помещения толпились школьники, осведомлявшиеся насчет дефицитных тетрадей. Карл Укусинен стриг свои воротнички ножницами, коротая время в ожидании заказчиков. И не успевал обходительный Б.Культуртригер спросить покупательницу: «Что вы хотели?», как водопроводчик Титанюк с грохотом ударял молотком по ржавой трубе, и сажа от паяльной лампы садилась на нежный галантерейный товар.

В конце концов странный комбинат частников развалился, и Карл Укусинен уехал на извозчике во мглу, увозя свой несозвучный эпохе товар. За ним канули ГАЛАНТПРОМ и КАНЦБУМ, за которыми гнались конные фининспектора. Титанюк спился. Глазиус-Шенкер ушел в часовой коллектив «Новое Время». Гофрированные железные шторы со стуком упали. Исчезла и занятная вывеска.

Вскоре, однако, шторы снова поднялись, и над бывшим ковчегом частника появилась небольшая опрятная таблица:

Черноморское отделение Арбатовской конторы по заготовке рогов и копыт

Праздный черноморец, заглянув в магазин, мог бы заметить, что прилавки и полки исчезли, пол был чисто вымыт, стояли яичные конторские столы, а на стенах висели обыкновенные учрежденские плакаты насчет часов приема и вредности рукопожатий. Новоявленное учреждение уже пересекал барьер, выставленный против посетителей, которых, однако, еще не было. У маленького столика, на котором желтый самовар пускал пары и тоненько жаловался на свою самоварную судьбу, сидел курьер с золотым зубом. Перетирая чайные кружки, он раздраженно напевал: «Что за времена теперь настали, что за времена теперь настали. В бога верить перестали, в бога верить перестали». За барьером бродил рыжий молодец. Он изредка подходил к пишущей машинке, ударяя толстым негнущимся пальцем по клавише, и заливался смехом. В самой глубине конторы, под табличкой «начальник отделения», сидел великий комбинатор, озаренный светом штепсельной лампы.

Гостиница «Карлсбад» была давно покинута. Все антилоповцы, за исключением Козлевича, поселились в «Вороньей слободке» у Васисуалия Лоханкина, чрезвычайно этим скандализованного. Он даже пытался протестовать, указывая на то, что сдавал комнату не трем, а одному – одинокому холостяку. «Мон дье, Васисуалий Андреевич, – отвечал Остап беззаботно, – не мучьте себя. Ведь интеллигентный-то из всех трех я один, так что условие соблюдено! » На дальнейшие сетования хозяина Бендер рассудительно молвил: «Майн Готт, дорогой Васисуалий! Может быть, именно в этом великая сермяжная правда! » И Лоханкин сразу успокоился, выпросив у Остапа двадцать рублей. Паниковский и Балаганов отлично ужились в «Вороньей слободке», и их голоса уверенно звучали в общем квартирном хоре. Паниковского успели даже обвинить в том, что он по ночам отливает керосин из чужих примусов. Митрич не преминул сделать Остапу какое-то ворчливое замечание, на что великий комбинатор молча толкнул его в грудь.

Контора по заготовке рогов и копыт была открыта по многим причинам.

– Следствие по делу Корейко, – говорил Остап, – может поглотить много времени. Сколько – знает один бог. А так как бога нет, то никто не знает. Ужасное положение! Может быть, год, а может быть, и месяц. Во всяком случае, нам нужна легальность. Нужно смешаться с бодрой массой служащих. Все это дает контора. Меня давно влечет к административной деятельности. В душе я бюрократ и головотяп. Мы будем заготовлять что-нибудь очень смешное, например, чайные ложечки, собачьи номера или шмуклерский товар. Или рога и копыта. Прекрасно! Рога и копыта для нужд гребеночной и мундштучной промышленности! Чем не учреждение? К тому же в моем чемоданчике имеются чудные бланки на все случаи жизни и круглая, так называемая мастичная печать.

Деньги, от которых Корейко отрекся и которые щепетильный Остап счел возможным заприходовать, были положены в банк на текущий счет нового учреждения. Паниковский снова бунтовал и требовал дележки, в наказание за что был назначен на низкооплачиваемую и унизительную для его свободолюбивой натуры должность курьера. Балаганову достался ответственный пост уполномоченного по копытам с окладом в 92 рубля. На базаре была куплена старая пишущая машинка «Адлер», в которой не хватало буквы «е», и ее пришлось заменить буквой «э». Поэтому первое же отношение, отправленное Остапом в магазин канцелярских принадлежностей, звучало так:

« Отпуститэ податэлю сэго курьэру т.Паниковскому для Чэрноморского отдэлэния на 150 рублэй (сто пятьдэсят) канцпринадлежностэй в крэдит за счэт Правлэния в городэ Арбатовэ.

Приложэниэ: бэз приложэний ».

– Вот послал бог дурака уполномоченного по копытам! – сердился Остап. – Ничего поручить нельзя. Купил машинку с турецким акцентом! Значит, я начальник отдэлэния? Свинья вы, Шура, после этого!

Но даже машинка с удивительным прононсом не могла омрачить светлой радости великого комбинатора. Ему очень нравилось новое поприще. Ежечасно он прибегал в контору с покупками. Он приносил такие сложные канцелярские машины и приборы, что курьер и уполномоченный только ахали. Тут были дыропробиватели, копировальные прессы, винтовой табурет и дорогая бронзовая чернильница в виде нескольких избушек для разного цвета чернил. Называлось это произведение «Лицом к деревне» и стоило полтораста рублей (разумеется, в кредит, за счет мифического правления). Венцом всего был чугунный железнодорожный компостер, вытребованный Остапом с пассажирской станции. Под конец Бендер притащил ветвистые оленьи рога. Паниковский, кряхтя и жалуясь на свою низкую ставку, прибил их над столом начальника. Все шло хорошо и даже превосходно. На планомерной работе сказывалось только непонятное отсутствие автомобиля и его славного водителя Адама Казимировича. Шофер покинул постоялый двор, и следы его пропали.

Читайте также:  Как вышить носки своими руками

На третий день существования конторы явился первый посетитель. К общему удивлению, это был почтальон. Он принес восемь пакетов и, покалякав с курьером Паниковским о том, о сем, ушел. В пакетах же оказалось: три повестки, коими представитель конторы срочно вызывался на совещания и заседания, причем все три повестки подчеркивали, что явка обязательна; в остальных бумагах заключались требования незнакомых, но, как видно, бойких учреждений о представлении различного рода сведений, смет и ведомостей во многих экземплярах, и все это тоже в срочном и обязательном порядке.

– Что это такое! – кричал Остап. – Еще три дня тому я был свободный горный орел-стервятник, трещал крыльями где хотел, а теперь пожалуйте – явка обязательна! Оказывается, в этом городе есть множество людей, которым Остап Бендер нужен до зарезу. И потом, кто будет вести всю эту переписку с друзьями? Придется понести расход и пересмотреть штаты. Нужна знающая конторщица. Пусть сидит над делами.

Через два часа стряслась новая беда. Пришел мужик с тяжелым мешком.

– Рога кто будет принимать? – спросил он, сваливая кладь на пол.

Великий комбинатор со страхом посмотрел на посетителя и его добро. Это были маленькие кривые грязные рога, и Остап взирал на них с отвращением.

– А товар хороший? – осторожно спросил начальник отделения.

– Да ты посмотри, рожки какие! – загорячился мужик, поднося желтый рог к носу великого комбинатора. – Рожки первый сорт. Согласно кондиций.

Кондиционный товар пришлось купить. Мужик долго потом пил чай с Паниковским и рассказывал о деревенской жизни, вызывая в Остапе существенное раздражение человека, зря потерявшего пятнадцать рублей.

– Если Паниковский пустит еще одного рогоносца, – сказал Остап, дождавшись ухода посетителя, – не служить больше Паниковскому! Уволю без выходного пособия! И вообще хватит с нас государственной деятельности. Пора заняться делом!

Повесив на стеклянную дверь табличку «Перерыв на обед», начальник отделения вынул из шкафа папку, в которой якобы заключалось синее море и белый пароход, и, ударив по ней ладонью, сказал:

– Вот над чем будет работать наша контора. Сейчас в этом « Деле » нет ни одного листка, но мы найдем концы, если для этого придется даже командировать Паниковского и Балаганова в Каракумские пески или куда-нибудь в Кременчуг за следственным материалом.

В эту минуту дверная ручка конторы задергалась. За стеклом топтался старик в штопанной белыми нитками панаме и широком чесучовом пиджаке, из-под которого виднелся пикейный жилет. Старик вытягивал куриную шею и прикладывал к стеклу большое ухо.

– Закрыто, закрыто! – поспешно крикнул Остап. – Заготовка копыт временно прекращена!

Однако старик продолжал делать руками знаки. Он показывал на себя пальцем, снимал и надевал панаму и всячески выказывал нетерпение.

Если бы Остап не впустил сейчас старого беложилетника, то, может быть, магистральная линия романа пошла бы в ином направлении и никогда не произошли бы те удивительные события, в которых пришлось участвовать и великому комбинатору, и его раздражительному курьеру, и уполномоченному по копытам, и еще многим людям, в том числе некоему холодному философу, внучке старого ребусника, знаменитому общественнику, начальнику ГЕРКУЛЕС’а, а также человеку, который боролся с собственной периной.

Но Остап отворил дверь. Старик, скорбно улыбаясь, прошел за барьер и опустился на стул. Он закрыл глаза и молча просидел на стуле минут пять. Слышны были только короткие свистки, которые время от времени подавал его бледный нос. Когда сотрудники конторы решили, что посетитель уже никогда не заговорит, и стали шепотом совещаться, как бы поудобнее вынести его тело на улицу, старик поднял коричневые веки и низким голосом сказал:

– Моя фамилия – Фунт. Фунт.

– И этого, по-вашему, достаточно, чтобы врываться в учреждения, закрытые на обед? – весело сказал Бендер.

– Вот вы смеетесь, – ответил старик, – а моя фамилия – Фунт. Мне девяносто лет.

– Что же вам угодно? – спросил Остап, начиная терять терпение.

Но тут гражданин Фунт снова замолк и молчал довольно продолжительное время.

– У вас контора, – сказал он наконец.

– Да, да, контора, – подбадривал Остап. – Дальше, дальше!

Но старик только поглаживал рукой по колену.

– Вы видите на мне эти брюки? – промолвил он после долгого молчания. – Это пасхальные брюки. Раньше я надевал их только на пасху, а теперь я ношу их каждый день.

И, несмотря на то, что Паниковский шлепнул его по спине, дабы слова выходили без задержки, Фунт снова затих. Слова он произносил быстро, но между фразами делал промежутки, которые простирались иногда до трех минут. Для людей, не привыкших к этой особенности Фунта, разговор с ним был невыносим. Остап уже собирался взять Фунта за крахмальный ошейник и указать ему путь-дорогу, когда старик снова раскрыл рот. В дальнейшем разговор принял такой занятный характер, что Остапу пришлось примириться с фунтовской манерой вести беседу.

– Вам не нужен председатель? – спросил старик.

– Какой председатель? – воскликнул Бендер.

– Официальный. Одним словом, глава учреждения.

– Значит, вы собираетесь отсиживать сами? Так бы сразу сказали! Зачем же вы морочите мне голову уже два часа?

Старик в пасхальных брюках разозлился, но паузы между фразами не уменьшились.

– Я – Фунт, – повторил он с чувством. – Мне девяносто лет. Я всю жизнь сидел за других. Такая моя профессия – страдать за других.

– Ах, вы подставное лицо?

– Да, – сказал старик, с достоинством тряся головой. – Я – зицпредседатель Фунт. Я всегда сидел. При Александре втором – Освободителе, когда Черноморск был еще вольным городом, при Александре третьем – миротворце, при Николае втором – кровавом.

И старик медленно загибал пальцы, считая царей.

– При Керенском я сидел тоже. При военном коммунизме я, правда, совсем не сидел, исчезла чистая коммерция, не было работы. Но зато как я сидел при НЭП е! Как я сидел при НЭП е! Это были лучшие дни моей жизни! За четыре года я провел на свободе не больше трех месяцев. Я выдал замуж внучку, Голконду Евсеевну, и дал за ней концертное фортепьяно, серебряную птичку и восемьдесят рублей золотыми десятками. А теперь я хожу и не узнаю нашего Черноморска. Где это все? Где частный капитал? Где первое общество взаимного кредита? Где, спрашиваю я вас, второе общество взаимного кредита? Где товарищество на вере? Где акционерные компании со смешанным капиталом? Где это все? Безобразье!

Читайте также:  Носка для дров для камина

Эта короткая речь длилась сравнительно недолго – полчаса. Слушая Фунта, Паниковский растрогался. Он отвел Балаганова в сторону и с уважением зашептал:

– Сразу видно человека с раньшего времени! Таких теперь уже нету и скоро совсем не будет!

И он любезно подал старику кружку сладкого чаю.

Остап перетащил зицпредседателя за свой начальнический стол, велел закрыть контору и принялся терпеливо выспрашивать вечного узника, отдавшего жизнь за други своя. Зицпредседатель говорил с удовольствием. Если бы он не отдыхал так долго между фразами, можно было бы даже сказать, что он трещит без умолку.

– А вы не знаете такого Корейко, Александра Ивановича? – спросил Остап, взглянув на папку с ботиночными тесемками.

– Не знаю, – ответил старик. – Такого я не знаю.

– А с ГЕРКУЛЕС’ом у вас были дела?

При слове ГЕРКУЛЕС зицпредседатель чуть пошевелился. Этого легкого движенья Остап даже не заметил, но будь на его месте любой пикейный жилет из кафе «Флорида», знавший Фунта издавна, например, Валиадис, то он подумал бы: «Фунт ужасно разгорячился, он просто вне себя! »

Как Фунт может не знать ГЕРКУЛЕС’а, если последние четыре отсидки были связаны непосредственно с этим учреждением! Вокруг ГЕРКУЛЕС’а кормилось несколько частных акционерных обществ. Было, например, общество «Интенсивник». Председателем был приглашен Фунт. «Интенсивник» получал от ГЕРКУЛЕС’а большой аванс на заготовку чего-то лесного, зицпредседатель не обязан знать, чего именно. И сейчас же лопнул. Кто-то загреб деньгу, а Фунт сел на полгода. После «Интенсивника» образовалось товарищество на вере «Трудовой кедр», разумеется, под председательством благообразного Фунта. Разумеется, аванс в ГЕРКУЛЕС’е на поставку выдержанного кедра. Разумеется, неожиданный крах, кто-то разбогател, а Фунт отрабатывает председательскую ставку – сидит. Потом «Пилопомощь» – ГЕРКУЛЕС – аванс – крах – кто-то загреб – отсидка. И снова аванс – «ГЕРКУЛЕС» – «Южный лесорубник» – для Фунта отсидка – кому-то куш.

– Кому же? – допытывался Остап, расхаживая вокруг старика. – Кто фактически руководил?

Старик молча сосал чай из кружки и с трудом приподымал тяжелые веки.

– Кто его знает? – сказал он горестно. – От Фунта все скрывали. Я должен только сидеть, в этом моя профессия. Я сидел при Александре втором, и при третьем, и при Николае Александровиче Романове, и при Александре Федоровиче Керенском. И при НЭПе, и до угара НЭПа, и во время угара, и после угара. А сейчас я без работы и должен носить пасхальные брюки.

Остап долго еще продолжал выцеживать из старика словечки. Он действовал как старатель, неустанно промывающий тонны грязи и песка, чтобы найти на дне несколько золотых крупинок. Он подталкивал Фунта плечом, будил его и даже щекотал под мышками. После всех этих ухищрений ему удалось узнать, что, по мнению Фунта, за всеми лопнувшими обществами и товариществами, несомненно, скрывалось какое-то одно лицо. Что же касается ГЕРКУЛЕС’а, то у него выдоили не одну сотню тысяч.

– Во всяком случае, – добавил ветхий зицпредседатель, – во всяком случае этот неизвестный человек – голова! Вы знаете Валиадиса? Валиадис этому человеку пальца в рот не положил бы.

– А Бриану? – спросил Остап, с улыбкой вспомнив собрание пикейных жилетов у бывшего кафе «Флорида». – Положил бы Валиадис палец в рот Бриану? Как вы думаете?

– Ни за что! – ответил Фунт. – Бриан – это голова!

Три минуты он беззвучно двигал губами, а потом добавил:

– Гувер – это голова. И Гинденбург – это голова. Гувер и Гинденбург – это две головы.

Остапом овладел испуг. Старейший из пикейных жилетов погружался в трясину высокой политики. С минуты на минуту он мог заговорить о пакте Келлога или об испанском диктаторе Примо-де-Ривера, и тогда никакие силы не смогли бы отвлечь его от этого почтенного занятия. Уже в глазах его появился идиотический блеск, уже над желтоватым крахмальным воротничком затрясся кадык, предвещая рождение новой фразы, когда Бендер вывинтил электрическую лампочку и бросил ее на пол. Лампочка разбилась с холодным треском винтовочного выстрела. И только это происшествие отвлекло зицпредседателя от международных дел. Остап быстро этим воспользовался.

– Но с кем-нибудь из ГЕРКУЛЕС’а вы все-таки виделись? – спросил он. – По авансовым делам?

– Со мною имел дело только геркулесовский бухгалтер Берлага. Он у них был на жалованьи. А я ничего не знаю. От меня все скрывали. Я нужен людям для сидения. Я сидел при царизме, и при социализме, и при гетмане, и при французской оккупации. Бриан – это голова!

Из старика больше ничего нельзя было выжать. Но и то, что было сказано, давало возможность начать поиск.

«Тут чувствуется лапа Корейко, – думал Остап, – а если даже это и не он, то фигура достаточно емкая».

Начальник черноморского отделения арбатовской конторы по заготовке рогов и копыт присел за стол и перенес речь зицпредседателя Фунта на бумагу. Рассуждения о взаимоотношениях Валиадиса и Бриана он опустил.

Первый лист подпольного следствия о подпольном миллионере был занумерован, проколот в надлежащих местах и подшит к делу.

– Ну что, будете брать председателя? – спросил старик, надевая свою заштопанную панаму. – Я вижу, что вашей конторе нужен председатель. А беру я недорого: 120 рублей в месяц на свободе и 240 в тюрьме. Сто процентов прибавки за вредность.

– Пожалуй, возьмем, – сказал Остап. – Подайте заявление уполномоченному по копытам. Завтра с утра приходите на работу, только не опаздывайте, у нас строго. Это вам не «Интенсивник» и не «Трудовой кедр».

Источник